БАРСУК

 

Добро пожаловать, досточтимый жрец, добро пожаловать! Мы уже со вчерашнего дня ждем вашего посещения, моя Джелли так переживала – столько всего наготовлено ради почетного гостя, сами понимаете, для бабы главное расстройство, если что несъеденным останется из того, что они стряпали! Я-то, по чести сказать, уж шикнул на нее вчера: «Не майся ты, чай, и назавтра найдется, чем досточтимого попотчевать, год не голодный – и вообще, всегда лучше, когда еды слишком много, чем когда слишком мало!» А Джелли моя все охает: «А ну как досточтимый и завтра не зайдет?» – «Не бойся, - отвечаю, - нас не минует. Досточтимый здесь человек новый, да неужто обойдет нас почетом – не к Рунде же ему первому в гости идти. Но дел у досточтимого много, храм вон сколько пустым стоял…» – кстати, если какая помощь нужна, прибрать, починить, так, сами понимаете, мы с полной готовностью, мы это устроим! Народ у нас благочестивый, не чета иным, не тем будь помянуты! Проходите, проходите за стол!

Ну, я понимаю, вам хмельного по вере не можно, но кваску-то с огурчиком отведаете? Хороший квас, без хвастовства скажу – хороший! Ну, как же иначе – для такого гостя! Храм два года, почитай, сиротой стоял, как досточтимый Гакурри упокоился с миром, мы уж в столицу ходоков слали, грамотей наш писал -–ну, дождались! И радость, и честь!

Что, собачка ворчит? Ха-ха, это не собачка, досточтимый, это Чистюля. Барсук у нас ручной, почуял, что гости пришли, и проснулся. Барсук – зверь чистый, Кормильцу Полевому угодный, и в доме не гадит. Ишь, здоровый какой, ровно свинья! Ступай, ступай, не лезь к досточтимому! Джелли, да кинь ты ему картоху под лавку, или в двор шугани! Собаки? Что собаки? Я ж не говорю – со двора, я говорю – во двор! Вы уж извиняйте, досточтимый. Редечки вот не желаете? Скоро и кашка поспеет, благодарение Кормильцу!

Это, оно, конечно, неправильно, что мы вас тут первые принимаем. То есть не то чтоб другим в селе надо бы первыми – тут уж нет, наш двор самый старый, дед деда моего еще до большого мора на этом месте строился. Это я к тому, что обидно – в замке вас принять некому. В старое время, бывало, как приедет досточтимый, так прежде всего, понятно, в храм, потом в замок, потом к батюшке моему, он тоже староствовал тут, ну, после и других посетит. А нынче – запустел замок, да и как не запустеть без хозяина-то! Княжий наместник нечасто наведывается, хорошо, коли раз в год – ну да и слава Семерым богам, значит, все у нас в порядке, а подати мы и в город свезем, не надорвемся. Люди же наместника, как прибудут, так у меня же и становятся в доме, вы не думайте!

А вот и кашка – благословите трапезу, досточтимый, во имя Кормильца!… Куда лезешь, куда лезешь, болван! Джелли, да выгони ты эту скотину, не позорь весь дом! Молитве святой мешать, я те! Простите уж, досточтимый, барсук – тварь неразумная…

Ну, благословясь, отведаем (Джелли, масла, маслица добавь!) Да, нет на свете ни злака, ни плода, Кормильцу не угодного! Прежний-то досточтимый, Гакурри, Джеллину стряпню тоже жаловал. Вы его по святому училищу не знавали? Достойнейший был человек, чуткий – так все к сердцу близко принимал! Сами понимаете, тут не всякий год ладно было. А как это дело с шарлатаном случилось… Да брось, Джелли, какие уж тайны перед жрецом, это не наш позор. Нам скрывать нечего, мы все верно сделали тогда, и по-божески, и по закону. Все равно расскажет ведь кто ни то досточтимому, так уж лучше, чтоб толковый человек, верно?

Бродил тут у нас один, вроде как самоставный кудесник – без бумаг из столицы, без храмового благословения, одно слово – шарлатан. Ну, теперь-то его нет. А то шуму было – слух прошел, что он господину нашему благородному Абриндо родня…

Да нет, досточтимый, я ж говорю – благородному господину Абриндо. Последний-то здешний барин, Кетери, был уважаемый господин – ну, из новопожалованных, сами понимаете. А Ланджа Абриндо, тот из коренных здешних господ был, его роду, почитай, полтыщи лет, а предки из здешних мест древние племена гоняли, когда тут сплошной лес стоял. Теперь-то у нас тут нелюди ушастой не водится, ни-ни! От древних этих всегда одних безобразий жди, а у благородных Абриндо с этим было строго –Славный был род, хоть и кончил неладно!

Как? Да неужто ж вас не уведомили, досточтимый, прежде, чем сюда прислать? Даже неудобно как-то, рассказывать, стало быть, мне… Ну, понятно, понятно – вас-то, может, и уведомили, но хотите знать, как тут народишко об этом толкует… Это правильно, вам здесь жить, Кормильцу служить… Так я сразу и скажу, мятежные это края были, но теперь – ни-ни, теперь все спокойно! После благородного Ланджи у нас никаких смятений не было, это вам любой подтвердит. Джелли, да шугани ты барсука, чего он там за дверью хрюкает! Ну, кинь ему поскребышей с горшка, ладно, тоже тварь живая, чует, что мы тут трапезничаем. Запеканочки с сырком не желаете, досточтимый? Славная запеканка, тут Джелли моя мастерица, не хвастая скажу!

Что за мятеж был? Да тот же, что по пол-княжеству, на отречение! Как светлый князь прежний Джагалли отрекался, так все господа переполошились – то ли новому, нынешнему, стало быть, Джабирри присягать, то ли прежнего князя обратно звать вернуться, если это он не впрямь отрекается, а испытывает, то ли погодить и обождать, чем обернется. Вот благородный Ланджа ждал-ждал, и вышел изменником. Князь-то Джагалли в любви своей отеческой и впрямь венец сложил, а новому князю благородный Ланджа вовремя не присягнул. И был среди людей его один, Кетери – человек, я вам скажу, редкого чутья! Господин еще думает, а Кетери уж в столицу скачет и об измене извещает. Двух недель не прошло, как приезжает княжья дружина, и Кетери с воеводою рядом, скромный весь, умытый – словно не с дальней дороги: воевода, и тот весь в пыли, а Кетери как после бани - всегда за собою следил, тут о нем дурного не скажешь. Ну, благородный Ланджа человек знатный, начал с воеводою препираться, но людей у него немного было, только сам себе хуже и сделал – а как иначе, честь родовая велит! Повязали благородного Ланджу, увезли в столицу да, говорят, там за мятеж ему голову и сняли… От земли его чуть не треть тогда князю отрезали, а на остальное Кетери и посадили, в замок, стало быть, и стал он господином Абриндо, только не благородным, а уважаемым господином, на благородного происхождением не вышел, сами понимаете… Редечки тертой не желаете, досточтимый?

А мы что, князю виднее, кто бунтовщик. Хотя и обидно, конечно – мы бы барина породовитее предпочли бы, ну, да нас не спрашивают, не бунтовать же! Господин Кетери, надо сказать, не то чтобы плох был – меру знал, лишней шкуры с хлебороба не драл, как иные, и собою недурен был – дородный такой, борода – волосок к волоску, лицо умытое. Только знаете ведь, как бывает – как подымется человек снизу наверх, так его брезгливость одолеет. Вот вы у меня в избе сидите, кушаете, Кормильцу радеете – оно понятно, вы его служитель; да и старый наш барин, благородный Ланджа, хоть и великой знатности человек был, а по избам ходил, варевом нашим не брезговал, да и не только варевом, грех сказать… Да ну, Джелли, или досточтимый не знает, как это бывает… Все те девки давно замужем, все честь по чести. Иным женихам то и лестно было. А вот господин Кетери – тот иное дело. Сиднем в замке сидит, как выедет в село – так ему гать мостить, чтоб конь, значит, бабки по грязи не замарал, а чтоб в избу хоть к старости зайти – ни-ни! К себе вызывал, коли что, и поверите ли, досточтимый – его холуи мне разуваться приказывали, прежде чем на половицы ступать, чтоб не мусорить. Ну, я разувался, конечно, я не бунтовщик, а все обидно – человек я свободный, зажиточный, слава Кормильцу и всем богам, а перед барином этим новодельным должен как босяк стоять. Ну, что поделаешь, у каждого свои причуды...

А вот с барыней, вдовицею Ланджиной, благородной Ламарри, тут уж он верно скверно себя повел. Нет, я не говорю, что он должен был ее в замке содержать – хоть от того ему больше чести было бы, да, видно, совестно было в глаза глядеть. Ну, отправил он благородную Ламарри к родне ее – и ладно бы, так ведь он охраны ей не дал, одну лошадку под вьюк, другую самой барыне, да девку она с собой услужающую взяла – и все. Мы, конечно, бывшую барыню проводили, тут господин Кетери нам воспретить не мог, до дорожной рогатки, но в чужое-то имение мы не ходоки, там свой хозяин. А ей, бедняжке, до родни еще сотню верст ехать… Говорят, доехала, слава Семерым, только по дороге на лихих людей таки нарвалась – приехала к родичам в одном исподнем… ну, хоть живая, и то хорошо. Только все же настоящий барин, родовитый, так бы не поступил.

Досточтимый Гакуррри, он это, конечно, тоже осудил и господина Кетери увещевал, но тот что? Да, говорит, что ограбили ее – скверно, но не на моей же, мол, земле – не я за то и в ответе. А муж ее, говорит, был мятежник, и жене мятежника я, говорит, охраны давать не обязан. Ну, досточтимый только головою покачал, а сам, все видели, очень печалился о барыне, что так с нею вышло. Душевный был человек, очень мы любили его! Мы к духовному сану вообще почтительны, это вы сами убедитесь, досточтимый! Джелли, что там у тебя с пирогами?

Ну так вот, значит, сидит в замке уважаемый Кетери год, сидит три – и не то чтоб сильно те годы урожайные были, сушь большая, так что уж поговаривать стали, что Кормилец нового барина не жалует… И тут-то шарлатан тот и объявился. Молодой еще малый, годов тридцати, бледный, чернявый – пришел странником, в мешке книжка, а то и две, у пояса – чернильница да тростинка. Мы сперва решили – стряпчий, да он в замок не пошел, и в селе останавливаться не стал: захаживал часто, а ночевать ни разу не ночевал. Мы не сразу и поняли, что он кудесник – пока тетка Лана горшок не разбила, а он тогда как раз к ней зашел, подкрепиться да обогреться. Горшок-то отменный, поливной был, Лана крепко расстроилась – а парень этот глянул, черепки собрал, Лану отодвинул, прошел в сарай – а через немного времени, меньше, чем кашу сварить надо, выходит из сарая с целым горшком, и ни единой на нем трещинки! И Лане говорит: не болтай, мол, об этом! Ну, это он, хоть и кудесник, а глупость ляпнул – чтоб Лана-то язык за зубами удержала! Она моей Джелли не чета – болтливая баба, по всему селу раззвонила.

Оно бы и неплохо, сказать по совести – после Ланиного-то рассказа к нему потянулись бабы, кто с чем, да и мужики иные, кто за починкой, кто за чем. Сами видите, досточтимый, лучинка-то вот у нас на всю избу светит, так она неугасимая, он заговорил. На ночь горшком свет закрываем – а она и под горшком, без воздуха горит! И денег ни с кого не брал – так, подкрепиться… В городе, говорят, такой заговор, как на этой лучинке, стоит не дешевле коровы…

Ну вот и пироги поспели, угощайтесь – этот с репой, а этот с потрохами! Кушайте! Как звали кудесника, спрашиваете? Ну, мы его тоже спросили – он назвался Джою. Ну, думаем, Джа так Джа, для бродячего человека имя подходящее, у нас в деревне, почитай, каждый третий Джа, а этого малого, может, и впрямь так зовут. Только вот как-то заходит к моей Джелли Лана и говорит: «Ох, кума, видела я сегодня кудесника нашего, он толковал с Леллиным сынком, с Кадо – поглядела я на них – ведь как похожи!» Ну, я на Лану, понятное дело, цыкнул, а разговоры пошли… Лелли-то эта, не в укор ей будь сказано, в свое время в большой милости у благородного Ланджи была, когда тот еще молодой был. Ну так и что с того? Мало ли на свете людей с лица похожих? А слухи пошли… До того вроде никто вслух и не спрашивал – где барич Марраджа, сынок-то благородного Ланджи? Он еще отроком в столицу отбыл, благородный Марраджа-то, в обучение, и домой почти не наезжал – то ли в службу такую строгую поступил, то ли в обучение. А после того, как батюшка его мятежником вышел, а у нас господин кетери сел – и понятно, что благородный Марраджа назад не воротился. Не иначе, думали, к деду по матери ушел, или вовсе в чужие земли от греха подался – в общем, один Хранитель Путей ведает, куда! А тут молва шепотом, да загуляла…

Ну, дошло и до господина Кетери. Вызывает он меня в замок – ну, прихожу, разуваюсь, кланяюсь. «Что, - спрашивает, - за Джа у вас ходит, воду мутит?» Я и отвечаю: прохожий человек, из грамотеев вроде, ничего дурного не делает. «Из грамотеев? – спрашивает Кетери. – А не из колдунов ли, часом?» Ну, говорю, может, и из колдунов – милости Премудрой Ткачихи препоны не поставишь, если уж снизошла на кого. Тут Кетери на меня сощурился нехорошо, хрюкнул и спрашивает: «А ты, староста, бумаги его смотрел? Храмовое благословение на чародейство у него есть, грамота из столицы есть?» Я чешу в затылке и думаю, как бы отбрехаться. Ясно, что грамоты у парня нет, иначе бы он ее первым делом мне показал; сам я неграмотностью отбрехаться я тоже не могу – господин Кетери знает, что старосте должно читать уметь. «Не смотрел, - говорю, - бумаг, виноват! Так ведь он в селе ни разу не ночевал, у кого хотите спросите, и на работу не нанимался. А значит – человек прохожий, не мое дело его грамоты смотреть, на то у вашей милости на рогатке дорожной люди стоят». Тут уважаемый господин Кетери совсем нахмурился, заворчал: «Ты меня, Талдин, законам не учи! Недосмотрел – так не увиливай! А что до моих людей… что ж, они ему бумаги посмотрят. А вы там, в селе, запомните: я на своей земле, в Абриндо, смуты не допущу! Ступай!»

Иду я домой, и скверно у меня на сердце, досточтимый. Поймают, думаю, парня Кетерины люди (а он людей-то все новых набрал, тех, что при благородном Ландже были, распустил почти всех), потрясут, какую-никакую вину всегда найти можно… и кем же я получусь, если так отплачу ученому человеку? А он мне как раз навстречу идет. Ну, я его предостерег: «Слушай, мол, Джа, уходил бы ты отсюда – барин сильно косо на тебя смотрит, людей своих послал разнюхивать, кто ты да что. Попадешься – и тебе вину найдут, и нам скверно будет». А шарлатан на меня смотрит тусклым глазом и спрашивает: «Разнюхал, говоришь? Ну, с нюхом у него всегда неплохо было, а будет еще лучше. Ладно, уважаемый Талдин, благодарствую, что предупредил. Из села я уйду, чтоб вам не вредить, а самому мне бояться уже нечего. Люди Кетерины меня не найдут, а сам он искать не полезет – вони да грязи побоится. А не побоится – так поговорим с ним». Поклонился мне – и сгинул, точно его и не было. Как есть шарлатан беззаконный!

Ну, досточтимый, теперь и чайку можно с медом! Чай у нас травяной да душистый!

Что дальше-то было? А почти ничего и не было, шарлатана этого я больше никогда не видал, Семеро свидетели. Господин Кетери разослал людей его искать – не нашел; меня тягал – ну, я ему в учтивых словах передал: ушел, говорю, видно, испугался вашей милости. Барин искоса глянул, спросил: «И не передал ничего?» Нет, отвечаю, ничего. «Ну смотри, - говорит господин Кетери, - мне лживых старост не нужно. А шарлатана этого я найду – грязи не побоюсь!» И так мне, досточтимый, худо стало – откуда и пронюхал о разговоре том, кто ему и донес, ума не приложу? Ну, да выпроводил он меня, а сам людей своих по коням рассадил и сам, в кои-то веки, из замка выехал – искать шарлатана. Весь лес обрыскал -а, не нашел, однако. Больше того – сам потерялся. Люди Кетерины вернулись – а его нет. Искали, искали, в деревне тоже все обшарили – как в воду канул. Вот ведь как бывает.

Ох, Семеро на помощь, да когда ж эта скотина опять в избу забрести успела? Прочь, прочь, не лезь к досточтимому, ты хоть зверь и чистый, а все к столу не смей! Брысь под лавку! Упрямиться у меня? Зубы скалить? Ну, а кнута? То-то!

Вы уж простите Чистюлю, досточтимый – тварь неразумная. Что дальше-то было? А почитай, что и не было ничего – сгинул шарлатан, сгинул и уважаемый господин Кетери. Опять, понятное дело, княжьи люди понаехали, следствие учинили, да ничего не нашли. Сам княжий судья меня допрашивал – я ему все по чести рассказал, вот как вам сейчас. Он как закричит: «Да что ты мне, мужик, голову морочишь? Какой еще барич Марраджа?  Помер давно ваш Марраджа, в чародейском училище еще десять лет назад помер – рвануло там что-то, и хоронить нечего было! Я вам дам тут самозванщину разводить!» Ну, я наместнику в ноги повалился (а разуваться-то, к слову сказать, он мне не приказывал), каюсь в дурости своей, заверяю, что ничего такого в виду не имел. Ну, судья успокоился маленько. «То-то, - говорит. – И чтоб я таких разговоров больше не слышал, ни от тебя, ни от мужиков здешних. Ваше счастье, что я – человек справедливый. Другой бы на моем месте уже отписал в столицу князю, что вы своего барина извели. Но я сходил в храм Владыки Смерти, поднес дары, попросил жреца совершить гадание: среди мертвых Кетери Абриндо либо среди живых. Досточтимые вопросили Владыку, и был ответ: среди мертвых нету такого, жив он. Сам, видать, сбежал – ужо я выясню, чего он затеял… А дары, что в храм поднесены за гадание были, ваша община пусть возместит – они вас, считай, спасли». Ну мы что, мы возместили, конечно. Земли князю отошли, теперь уж не треть, а все Абриндо, теперь над нами барина нет, а только княжеский наместник. Ну, так и ладно. Жаль вот, жрец наш Гакурри в те поры как раз скончался, и храм пустел долго – ну да теперь, слава Семерым, вы прибыли. Я уж вижу, досточтимый, вы с мужичками нашими поладите, потому как тоже человек душевный.

Чего барсук? А, где поймал? Да я его не ловил, это как тут судья-то был, эта животина из лесу вышла и к самому замку, где суд вершился, и притрюхала. Ну, понятно, судьина охрана загикала, кто за оружие взялся, кто собак спустил. Зверь тогда ушел, а уж потом ко мне приблудился. Тоже тварь живая, подкармливал я его, потом и в дом взял. Он мышей повывел, да и примета хорошая – ручной барсук в доме. В мужицкой, понятно, избе, в замках-то это вроде не принято. Он ничего, он смирный, опрятный. Только вот как почует, что какое новое начальство прибыло, проездом или, как вы, на жительство – непременно рядом ему, дуралею, потереться надо! Вы уж не серчайте…

Ну, благодарение Кормильцу за сытный стол! А теперь, досточтимый, буду я у вас, как у божьего избранника, совета спрашивать – и за себя, и за все село наше. Вот, к примеру, у Кадо, которого я поминал, да и у других, у кого на западном склоне огороды, второй год брюква не родится. Вы бы уж, досточтимый, как отдохнете с дороги да обвыкнетесь, отслужили молебен-то. А у Ланы младшую дочь сватают сразу двое, тоже совет жреца нужен…

 
 
КЛАД

 

1

Откуда они на самом деле явились – кто их знает, но по всему выходило, что правда с Дибульских гор. Один длинный, тощий, зипун драный поверх кожаной куртки, шапка вся облезлая, хромает немного, зато меч на боку – барский, не у всякого боярского дружинника такой увидишь. А другая маленькая, румяная, кругленькая,  – ну, почти бы красавица, только вот как шапку сняла, все и увидали, что половина волос у нее вылезла, и на их месте такая красная плешь, как после ожога. Ну, правда, она сразу косынкой голову повязала. Каких они лет были, спрашиваешь? Ну так, около тридцати, может, постарше немного. Мешок тощий, это я сразу заметил – видать, без большой добычи пришли. Меня это сразу насторожило: в горах, понятное дело, много чего добыть можно, да столько же и потерять. А у меня постоялый двор хоть и казенный, да не дармовой все же, кроме как для коронных гонцов. Так что я им навстречу встал без поспешности и обратился любезно, но готовый и отказать: «Чего, мол, угодно проезжим?»

 — Прохожим, — отвечает мужик этак хмуро, а баба, косынку завязавши, добавляет:

 — Поесть да переночевать, зачем еще к вам заходят? И баню бы неплохо, но это уж вторым чередом.

 — Еда да ночлег – дело хорошее, — говорю. – Только это денег стоит. За двоих ужин с ночлегом обойдется в восемь новых сребреников, коли у вас казенной бумаги нету.

 — Сколько-сколько? – она спрашивает. Я повторил и предупредил, что человек я казенный, торговаться не стану. Ежели нет столько денег – идите в деревню, договаривайтесь там, или при храме Не Имеющего Обличья. Авось кто и пустит, хоть вы и с оружием.

Мужчина послушал, послушал, дернул длинным носом и спрашивает:

 — Старыми возьмешь?

 — Ну, говорю, надо поглядеть, что за старые у вас. Коли надо – поменяю.

Он лезет за пазуху и достает тряпицу-узелок. Развязал, достал две монетки, показывает. Я смотрю – одну узнал, вроде старая полуланга камбурранская, совсем старая, лет ей не меньше сотни. Другая вообще на монету не похожа – слиточек, печатью приплюснутый, даже на карличий не похож; но попробовал на зуб – вроде серебро…

 — Обменяю, — говорю. – Эту – на пять новых сребенников, а это – на девять или десять, взвесить надо.

Тут баба встревает:

 — Ты что, — спрашивает, — совсем дурной или нас за таких считаешь? Сколько в новой монете серебра и сколько – в этой? – и в камбурранку тычет. Ну, думаю, видно, не вовсе они дурные. Ну, поторговались, поладили, отсыпал я им серебра почти на две полные ланги, вычел из этого за постой – «Располагайтесь, мол!»

Расположились, ужинать дочка им принесла. Время-то уж к вечеру, так что стали уже и наши стягиваться – у меня ведь место казенное, только тут по закону белое зелье и можно наливать. Староста Гудурро и Джа-меньшой меня к себе за стол пригласили, сидим, подкрепляемся, тут Гудурро и спрашивает: а это, мол, кто?

Я отвечаю: назвались дибульскими странниками, видать, ходили за змиевой костью, да, похоже, не шибко разжились. Парень Тагром назвался, баба – Нари. Завтра думают уходить, а по мне, так и еще отдохнули бы – деньги у них при себе хорошие.

 — А разве ж деньги дурные бывают? – спрашивает Джа-меньшой и гогочет. Ну, болван он и есть болван. Я объяснил: старые деньги меняют, древней чеканки и древнего весу. Тут, вижу, Гудурро нахмурился:

 — С Дибулы идут и деньги несут? Карличьи, что ли?

 — Да нет, — говорю, — не карличьи вроде. Да и не так у них их много, похоже, как если бы они карлам какие дибульские редкости загнали. А может, конечно, и не с Дибулы они, но, похоже, с гор идут – а выговор не как у горцев. Вот я и решил – приключенцы дибульские.

 — Слушай, Инджа, — говорит староста, — покажи ты мне эти монетки, коли не в обиду.

Ну, мне что – я обе денежки и показал. Гудурро их оглядел, пальцем потрогал, по ладони покатал и прищурился:

 — А как ты думаешь, Инджа, когда такое чеканили?

Я отвечаю – эту лет сто назад, а эту еще пораньше, небось…

 — А скажи, Инджа, часто ли ты такие старые деньги видал?

 — Нечасто, — говорю, — вот таких комков с печатью вообще сроду не встречал, а баллускую лангу столетней давности видеть доводилось, и диневанскую – чеканилась еще до князя Муллаваджи, Семерыми да примется. А больше вроде нет.

 — И как, — пытает староста, — те монетки были как новенькие?

 — Да нет, стертые. Серебро-то, оно не шибко твердое.

 — А эти?

Смотрю я – и начинаю сомневаться: денежки-то не то чтоб как новенькие, но уж явно сотни лет из рук в руки не ходили. Не больше потерты, чем ланга нынешнего короля, к примеру.

 — Думаешь, — спрашиваю, — поддельные?

 — Да нет, — говорит Гудурро, — другое я думаю. Скажи, Инджа, как по-твоему, в наших краях еще деньги, которым за сто лет, есть? И если есть, то где?

 Я задумался, а тут Джа встрял:

 — Ну, разве что в Рамиджиной хоронушке!

Я уж хотел усмехнуться, а староста говорит:

 — То-то. Таких точно, может, и там нет, но что старые да не шибко тертые – это верно.

Ту-то я и задумался. Надо знать, конечно, кто такой Рамиджи – в наших краях все знают, даже я, хоть и не родился тут, а по службе двадцать лет назад был прислан. До того, как коронный тракт проложили от столицы к джалберийской гавани, не то чтобы у нас здесь полное бездорожье было – и дороги имелись, и гати, вместо таких постоялых дворов, как этот, при храмах путники ночевали. А и столица, и Джалбери – города богатые, и хоть в основном, конечно, подвоз в них и тогда был морской, но и сухим путем купцы ездили. Вот их-то и грабил разбойник Рамиджи – только нелюди, карлов почему-то не трогал, а честных диневанцев резал. Лютый зверь, говорят, был – и деньги ему отдадут, и товар, а все одно зарежет, чтоб лица его не запомнили; так почти четверть века никто его в лицо и не знал. Только чтоб тебя не знали как разбойника, а держали за честного поселянина, мало свидетелей не оставить – нужно и деньгами не шибко бросаться. Рамиджи и не бросался, копил, накопил, говорят, большие тыщи. И тут Судия Праведный наконец-то взглянул на него оком своим неусыпным – занедужил разбойник, загнило у него нутро. Сходил он к лекарю, сходил к жрецу, уж не скрываясь немалые деньги сулил – ан ничего они поделать не могут. Понял Рамиджи, что так и сгниет, и не отчаялся, а разгневался. Сложил он все свое серебро накопленное в большой жбан и решил зарыть на краю болота, а другие говорят, и просто в болото кинуть. Он бобылем жил, без жены-детей – чтоб не выдали, вот и некому оказалось оставить серебро. Был у него один работник – ну, не только по хозяйству, а и по разбою, понятно, помогал. Вот вместе и поволокли они этот жбан к болоту – один Рамиджи вроде как уже и не снес бы его. А воротился он без жбана и без работника, так их с тех пор и не видали. В ту пору вышли-таки на него боярские люди – видать, лекарь смекнул что к чему и донес. Пришли дружинники, окружили Миджину избу, орут: «Выходи да добычу выноси – вынесешь, живым не оставим, да убьем быстро!» А тот им в ответ: «Жизнь мне хуже смерти, а вам я не дамся, псам – заходите, берите, коли сумеете! А добыча моя – у Болотного Старца, и сторож при ней такой, что вам его не осилить, не убить – я его сам уже порешил и с заклятьем сторожить приставил!» Ну, боярские люди внутрь не сунулись, а избу подожгли – тут Рамиджи и конец пришел. И ни гроша, ни слиточка на пепелище и впрямь не оказалось.

Клад-то разбойничий многие искали за полтораста лет, что с того пожара миновало – Рамиджи-то еще до Чумы лютовал. Да видно, правду он перед смертью сказал – как в трясину канул клад. А почему «как», а не просто канул? А потому, что болото-то у нас подсохло, и на краю его, где не то чтоб нельзя порыться было, кое-кто из искателей видал работника Миджиного – ходит, горлом перерезанным курлычет, увидит кого с лопатой – бросается. Вот прадед Джи-меньшого так полег – пошел торфа нарезать, а нашли его удушенным, горло раздавлено, а следов от пальцев ли, веревки и нет. Не иначе, мертвый работник…

Вот я все это вспоминаю, а Гудурро и говорит вполголоса:

 — Не иначе и эти клад какой нашли.

 — Если б они на Рамиджином болоте копались, — Джа возражает, — мы б знали!

 — Да нет, — отмахнулся староста, — эти-то денежки, видать, и впрямь из какого-то камбурранского или горного клада. Но ведь и там серебро просто так в землю не прячут, а с наговором. Видать, эти двое знают, как наговор снимать.

Ну, Джа – парень простой, он сразу и брякнул:

 — Так может, они нам Рамиджин клад выроют? Мне за прадеда вира причитается!

Я засмеялся было, а Гудурро цыкнул на меня:

 — Нечего смеяться, Инджа! Может, и выроют! Как они отужинают, пригласи-ка обоих к себе.

Мне что – я пригласил в свою каморку этих Тагра с Нари, жену с дочкой отослал, а староста тоже подошел, и Джа-меньшой с ним, раз уж он все равно с нами толковал об этом.

Сели эти двое за стол, староста с ними разговор завел. Они сперва решили, что он их бумаги проверять хочет, и, похоже, забеспокоились, но Гудурро о бумагах молчок, словно бы просто с бывалыми людьми потолковать хочет. Ну, тут Джа кстати оказался – он истории про дальние края слушать любит, открыл рот, развесил уши. Эти двое сперва жались, потом начали рассказывать. И как на Дибулу они ходили, и как сквозь карлов пробирались, и как змиевы кости искали, и как исполинский навоз нашли (он, сушеный да толченый, от клопов хорош. Я даже купил у них малость – не место клопам на казенном дворе!), и как Тагр этот с псоглавцами схлестнулся, одного зарубил, другого ранил. В общем, все, что дибульских бродягам положено врать. Хотя нога у Тагра и впрямь покусана – не псоглавцем, так псом здоровым. И видим мы, что они, на радость Дже-меньшому, до утра так могут, особенно если я им пива и дальше задарма наливать буду.

Тут Гудурру решил напрямую ломануться:

 — А кладов, — спрашивает, — находить вам не доводилось?

Тагр усмехнулся этак кривовато:

 — Нашли бы мы клад – верхами бы ехали в богатых шубах! Карличьи клады так легко не даются.

А Нари добавляет:

 — И заговоров карличьих я не знаю. А наудачу больше не стану никогда пробовать, — и косынку на проплешине поправляет, — чтоб самой карлицей не стать. У карлов – у них много что на кладах стоит. Недаром говорят: карлы столько всего в землю зарыли, что Старец Земляной им позволяет и находит серебро всюду, где есть оно. Мне с ними не тягаться.

Староста мне подмигивает и говорит:

 — А человечьи заговоры, мастерша, стало быть, знаешь?

 — А ты, — она ему отвечает, — что ли, храму Премудрости служишь, что шарлатанов вынюхиваешь?

 — Да что ты, — замахал Гудурро руками, — вовсе нет. По мне, коли кто Премудрой одарен – оно и благо, а есть ли у него бумаги из храма – не мое дело. И Инджа вот тоже – коронный человек, не храмовый.

А Джа-меньшой вдруг как брякнет:

 — Ох! То-то видел я – на Миджином болоте опять какой-то карл объявился, бродит…

 — Вроде бы, — Нари усомнилась, — в этих краях карлов-то негусто.

 — Так небось клад мой ищет! – заявил Джа и скривился весь – это ему староста по затылку дал. А Тагр смотрит на нас, прищурясь, пиво прихлебывает и говорит:

 — Так у вас тут, стало быть, клад зарыт?

Я начал было отнекиваться, но Гудурро мне делает знак заткнуться и отвечает:

 — Говорят, зарыт, добрый человек, только не простой, — и рассказывает ему про Рамиджи. – Так что, сам понимаешь, тут и — и заговор, да еще работник этот является… Клада этого никто из наших взять не может, да и из чужих едва ли — место надо знать – болото-то большое.

 — Ну, — тянет Джа, — если карлы клады и впрямь нутром чуют…

 — Нутра тут мало, — отвечает ему Джа, и глядит уже не вприщур, а прямо и по деловому – не на Джу, понятно, а на нас со старостой. – Если при кладе сторож – и с заговором может драка выйти. Заговоренное оружие нужно.

И замечаю я, что рука у него к мечу его дернулась – он его с пояса, надо сказать, так и не снял. Что вообще-то на казенном дворе неположено, но мне уж не до того было.

 — Нужно, — кивает Гудурро. – Или в храме освященное.

 — Ваш-то жрец досточтимый что смотрит? – спрашивает эта Нари. – Коли у вас тут мертвяк является – что ж он его не отчитал?

 — Это не меня спрашивать надо, — усмехнулся староста. – Молились на болоте, конечно, и нынешний жрец, и прошлый, и еще раньше. Только, видать, Судия Праведный иначе решил.

 — А может, — Нари говорит, — упокоился он давно? Когда его видали-то последний раз?

Ну, тут Джа, конечно, про прадеда рассказал, и потом как Джели пять лет назад на болото за ягодами пошла и сгинула. Я-то полагаю, Джели ни с каким мертвецом не сталкивалась, а угодила в трясину, но встревать не стал. Я вообще больше слушал до поры.

 — Скверно, — говорит Тагр. – Значит, и впрямь не все у вас так просто. Хотя карл… ну, кто его знает…

 — Так серебро-то это у людей граблено! – обиделся вроде как Гудурро. – Что ж справедливого, коли оно карлу достанется?

Хотел он еще что-то сказать, но тут Тагр этот долговязый встает и заявляет:

 — Что ж, люди добрые, мы вас послушали, вы нас послушали – теперь над услышанным и подумать не грех. Давайте-ка утром встретимся пораньше – тогда и потолкуем, а сейчас уже и на боковую пора.

Ну, уложил я их. Гудурро мне тишком шепчет: «Похоже, зацепило их. Теперь главное – не упустить! Может, баба и шарлатанка, но, видать, знающая! И ты видал, как бродяга этот на меч свой покосился?» В общем, скверно спал я в ту ночь – сторожил гостей, чтоб они до утра не снялись и не пошли по Рамиджино серебро.

Конечно, мне стоило ночью послушать, о чем постояльцы будут толковать. Может, тогда бы все по-иному сложилось…

Но так или иначе, утром пожаловал ко мне снова староста, и Джу-меньшого притащил. Сидим, ждем. Эти двое проснулись не то чтобы «пораньше», но будить их я не стал, зато мы с Гудурро меж собою тем временем кое-что обсудили. Но, наконец, выходят Тагр и Нари, и видно по ним, что тоже поворочались они этой ночью. Ну, поздоровались, и бродяжка эта так сразу и начала:

 — Вы, — говорит, — уважаемые, вчера о разбойничьем кладе толковали. Сразу скажу: если вы ждали, что мы ночью снимемся и пойдем на болото его искать, так зря. Мы этих мест не знаем, а карличьего чутья у нас нет. С другой стороны, мы так поняли, что и вам без нас серебра не взять. Клад заговоренный, да со сторожем – а чудесного оружия у вас, похоже, не водится, да и кудесника своего нету. У нас есть и то, и другое, то есть другая, то есть я. Хотите, давайте сговоримся так: вы нам показываете место, я попробую сокровища нащупать, а если и впрямь сторож объявится, Тагр его или отгонит, или задержит, пока вы клад копать станете. Что удастся все это, мы не обещаем, но попытка не пытка.

 — Эге, — кивает Гудурро. – Но я так понимаю, мастерша, вы это не за наши красивые глаза предлагаете? И чего вы хотите за эту… помощь?

 — Половину, — отвечает Тагр. Тут уж я вмешиваюсь:

 — Извините, люди прохожие, но так не пойдет. Вы вот что в толк возьмите: вы-то без нас и впрямь клад не возьмете, потому что уважаемый Гудурро уж позаботится, чтоб никто из наших вас к тому месту не отвел, а болото вдвоем обшаривать – жизни не хватит. (Гудурро кивает, понятно). А вот мы без вас обойтись сможем – без колдовства и оружия заговоренного, может, и нет, а без вас самих – вполне. Не кажется мне, что вы последние, кто с чарами да с клинками чудесными по нашей дороге проходите. Нам не к спеху – погодим. Потому как плату вы требуете — ни в какие ворота не лезет!

 — Обойдетесь? – переспрашивает ведьма. – Что-то до сих пор долго вам пришлось обходиться.

Но тут ее Тагр за плечо тронул.

 — Правда в их словах есть. Врозь мы не потянем – значит, нужно договариваться. И тут еще есть одно: как Нари сказала честно, обещать наверняка мы ничего не можем. А если там и впрямь сторож, то голову я свою подставлю прежде всех. К примеру, не справимся мы, клада этого не найдем, а на сторожа напоремся. И выйдет, что я свою голову задарма подставлю, потому как нет клада – нет и половины клада. Так что, Нари, лучше пойдем. Чай, не последнее это сокровище в земле Старцевой. Авось отыщем что повернее… может, и без сторожа.

Вижу я, хоть и бравый он малый, а струхнул. Ну, это я не в укор ему говорю – мне-то и самому не по себе, как я подумаю, что ему с мертвяком, чего доброго, драться, а нам рядом быть… Нари что-то стала ему говорить, руками замахала, но так быстро трещит, что я и половины не разобрал – вроде, укоряет. Ну, бабы – они вообще жадные. Однако Тагр только головой покачал и встал – пойду, мол, собираться.

 — Погоди, воин, — говорит Гудурро задумчиво, — не торопись. Давай мы с вами иначе договоримся. Ты прав, что можешь пострадать и ни с чем остаться, и спасибо тебе, что честно предупредил. Но мы, думается, все же попытались бы, — и на нас с Джою смотрит; парень, как всегда, закивал, а я пока выжидаю.

 — И что ты предлагаешь? – спрашивает Тагр, который уже к двери было двинулся.

 — А предлагаю я вот что, — Гудурро ему в ответ. – За саму попытку мы вам заплатим. Вперед. Вам в любом случае потом дальше отправляться, пешком это неладно, особенно тебе, псоглавцами подранному. Давай так: мы вам дадим лошадь, да еды на дорогу, да – как думаешь, Инджа? – ланг двадцать соберем. Если не выйдет ничего – ни клада не найдем, ни мертвяк не явится, — ну, покормим и отпустим, без лошади и денег, понятно, потому как вы ничего, кроме дня времени не потеряете. И не говорите, что спешите, не поверю. Если будет мертвец и ты с ним сладишь или удержишь его, а клада мы не получим – все заранее данное оставите себе… ну, или кто из вас уцелеет, тот и оставит себе. А вот если и клад найдем – так мы все взвесим и сверх того, что вперед дали, выделим вам того серебра десятую часть. Это немало, уж поверьте.

 — Как десятую? – говорит Нари.

 — Как лошадь да двадцать ланг ни за что? – это уже я не стерпел.

 — Не ни за что, Инджа, — говорит Гудурро, — а за то, что уважаемый Тагр за нас на мертвяка лезть возьмется. Впрочем, выбор твой: не хочешь денег вносить – не надо, и я не разорюсь к моей лошади двадцать ланг выложить. А за половину лошади, которую по совести тебе бы, Джа-меньшой, надо бы поставить, мы с тобою потом сочтемся. Но ты, Инджа, тоже понимай: коли мы клад добудем, твоей доли тогда в нем нет.

Тошно мне стало – вроде бы все честно предлагает Гудурро, и теряет, если что, он больше всех, а я – при своем остаюсь; но ведь каково мне-то будет, если они сокровище выгребут-таки! Я ж с досады желчью зальюсь…

 — Ты мне скажи, как мы-то делить будем то, что достанем? – спрашиваю. – Ну, коли достанем?

 — Поровну, на троих, — отвечает Гудурро и смотрит на меня так честно, что не знай я нашего старосту – поверил бы… Но тут опять эта Нари встряла; она с парнем своим пошепталась и говорит:

 — Условия эти ваши, уважаемый Гудурро, лучше прежних, да ненамного. Давайте так: две лошади да сорок ланг в любом случае – ну, разве что вообще ничего да никого не отыщем, тогда ничего. А из найденного – пятую часть нам. Мне одну десятую и Тагру одну десятую.

В общем, торговались мы, торговались чуть не до полудня, и сошлись в конце концов на том, что вперед мы даем им две лошади (одну Гудурро, другую Джа, они ж не знают, что у Джи лошадь-то хворая) да четверть сотни новых ланг (это моих), а после – из клада осьмушку. Договорились на вечер, хоть Джа готов был сразу бежать, но эти двое отсрочили – Нари заявила, что ей заклятье припомнить да подготовить надо, а Тагр, похоже, доспать решил что ночью недоспал. Ушли они из каморки моей, Джа пошел за лошадью, а староста меня за рукав и во двор.

 — Слушай, — говорит, — Инджа, казенный человек. Ты молодец, что спорить со мною не стал. Потому как сам понимаешь — никакой осьмушки клада им не видать.

 — И как ты их надуешь? – спрашиваю я.

 — Не я, а мы, — усмехается Гудурро. – Ты слышал, что они вчера про поход свой говорили? Через Гиджиригар на Дибулу, туда да обратно, карлы да псоглавцы… Они, почитай, при нас с тобою да при Дже признались, что через княжеский рубеж перевалили – и об заклад побьюсь, что не знаю как карлы, а князь от них пошлины не видал. Пусть добудут серебро, а я сегодня сынка в город пошлю к сотнику Румбайе.

 — Не пойдет, — говорю. — Сотник Румбайя как про сокровище узнает – в лучшем случае той половины мы и лишимся, о которой сначала разговор был.

 — Какое сокровище? – делает староста большие глаза. – От кого Румбайя про серебро-то узнает? Дже я рот заткну.

 — Да от этих двоих, как он их скрутит!

 — Ты не понял, Инджа, — качает Гудурро головою с обидным таким вроде как сочувствием. – Не скрутит их сотник. Потому как мы их предупредим – пускай бегут. Без серебра, понятно. Торговаться у них времени не будет, коли стража подходит.

 — Эге! А коли нас этот Тагр порубит, все серебро возьмет и утечет? Или ведьма околдует?

 — Волков бояться – в лес не ходить. А думается мне, что своя шкура им дороже. Если бродяги меня, старосту, да тебя, королевского человека, порубят – далеко они отсюда уедут? Румбайя хоть и жаден, но так этого не оставит, а то его же сместят. Но, впрочем, не хочешь – не надо. Выходишь из доли?

 — Нет, — проворчал я, а у самого в животе ноет, словно чуял я беду…

 

2

Может быть, честной диеррийской девушке и не подобает в этом признаваться, но люблю я деревенских мужиков с материка! За глупость и доверчивость. Иначе бы я с голоду померла – или, по крайней мере, чаще голодала. С этой троицей из болотной деревушки нам с Кладжо повезло: одышливый коронный чиновник с заезжего двора, долговязый и тощий, даже длиннее Кладжо, сельский староста и огромный молодой болван, кажется, старостин родич. Повелись они, как ни забавно, при размене денег – решили, что монетки у нас из древнего клада. Живут в полусотне верст от гор и не знают, что карлам гиджиригарским без разницы, когда и кто серебро чеканил – они его только на вес берут и на пробу; да и сотня лет для карла – не срок.

Но уж раз повелись, надо подсекать, потому как денежки те у нас были едва ли не последние, а путь впереди длинный, да еще с карлами мы расстались не по-хорошему, они по следу псов пустили, и Кладжо один таки тяпнул за ногу, так что тот охромел. Нужно было добывать лошадей или повозку с волами, а не на что: в такой глуши представления не дашь, а в ближайшем местечке, я уж слыхала, лиловый жрец Премудрой, так что мне туда соваться не стоило. И тут эти трое подвернулись, словно сама Плясунья Небесная их нам надула. У них, вишь, в округе тоже клад зарыт, точнее, утоплен. Рассказали они историю про какого-то местного разбойника – такие всегда своими разбойниками гордятся, иногда даже живыми, а этот-то Рамиджи давно помер и перед тем успел все свое серебро награбленное в болото упрятать. Ну, потом его то ли казнили, то ли убили при задержании, но все местные верят, что клад его до сих пор на болотах сокрыт под страшным наговором и под охраной покойника ходячего. То, что наговора тут и не нужно – разбойник-то еще дочумной, а за столько лет не то что жбан серебра – коряга так глубоко в трясину уйдет, что нечего искать, они не подумали. А был бы этот клад зарыт, а не в болото брошен – так за сотню годков уж нашелся бы кто его вырыть, тем более что местные о нем не трепаться первым прохожим просто не в состоянии.

В общем, обсудили мы с Кладжо это дело и решили попробовать: посулим помочь в поисках, а плату вперед получить. Он сперва сомневался, потому как в том действе балаганном, что я задумала, ему скакать да прыгать вслепую с мечом (а тут, похоже, в здешних любезных Воителю Пламенному краях любой приличный клинок за заговоренный считают), а он хромает, но потом согласился. И все прекрасно вышло: я запросила несусветную долю от клада, поселяне потолковали-потолковали и решили нас надуть: выдать много меньше, но вперед. Я покочевряжилась, Кладжо покочевряжился – и договорились насчет пары лошадей. Кладжо лег отдыхать, а я – заклятие подготавливать, ибо для такого представления потребовалась едва ли не самая сильная чара из тех, что мне по зубам. Сговорились на вечер – оно и страшнее, и с наваждениями работать мне проще.

Ну, к вечеру и впрямь собрались – лошадок привели (вроде ничего лошадки, хотя я в них плохо разбираюсь), денег принесли немного, и сами явились с лопатами на плечах, все трое. Лошадей я убедила с собою взять – чтоб выкопанные сокровища на них подвезти. Выбрались из села (не понравилось мне, что вслед нам больно много народу глазело, ну да в таком месте тайны не сохранишь…), двинулись за этим долговязым Гудурро. Днем дождик покапал, но к закату, по счастью, разведрилось, а то бы совсем увязли, едва сойдя с королевского тракта. Прошли один перелесок, другой перелесок; я надуваю щеки да тру голову (прицепилась какая-то зараза горная, до большого города портового добравшись, надо будет парик заказывать, чтоб не ходить драной кошкой), Кладжо (мужикам он назвался Тагром, чтоб поблагороднее звучало по местным меркам) шествует с видом сурового богатыря, предвкушающего смертный бой. Потом двинулись вдоль вешек по краю болота. Инджа с постоялого двора сперва все напоминал, что без них мы бы тут заблудились да утонули, но потом как-то притих, и даже староста стал подергиваться, а молодому малому и вовсе скверно – и не жарко, а по лбу пот течет. В общем, чуть мне их жалко не стало. А Кладжо молодцом – его один раз уговоришь, а дальше все в порядке.

Вдруг молодой парень встал столбом.

 — Вот тут, — говорит. — Тут прадедушку того… нашли. Досюда убег, а дальше – не сумел…

Я оглянулась – место как место, как всюду в Нижнем Диневане: кочки, кустики, вдали сосны торчат, вокруг комары зудят. И тут вижу: карл. Тёпает по кочкам прямо к нам, мелкий, морщинистый, в башлыке буром чистеньком, и ходит ладно, словно всю жизнь свою двухсотлетнюю на болотах прожил. Немного мне не по себе стало. Уж не так мы отличились в горах-то, чтоб за нами соглядатаев посылать за сотню верст. Или впрямь тут клад невыдуманный? Карлы – это ведь народ и впрямь Старцу угодный: серебро ли, железо сквозь землю чуют. Может, клад, может, руду болотную ищет. Я в этих рудознатских делах не сильна как-то. Но не понравился мне карл, а Кладжо – еще меньше, да и мужики, как увидели, куда мы смотрим, насторожились.

 — Принесла нелегкая… — ворчит Гудурро. – Мы ж теперь от него не отвяжемся.

 — Может, — парень молодой говорит, — ему дать раза? Тут у нас все ж таки не гиджиригар, земля человечья. Дядька Гудурро, спроси у него бумаги.

Я чуть не хихикнула: какие у карла бумаги? Они свои грамоты да родословные на каменных плитах высекают, в торбе не унесешь и не всякая воловья упряжка свезет, а этот – налегке, аж подпрыгивает. Староста тоже, похоже, это понял, цыкнул на малого, а к карлу этак строго обращается, как большой начальник:

 — Не заблудился ли, мастер? Или потерял что в наших краях?

Карл на него поглядел – глазки, что у карлов редкость, светлые, блестящие тускло, как олово, — и отвечает хорошей (по местным меркам, понятно) мэйанской речью:

 — Спасибо, не заблудился и от потерь богами избавлен. А вы сокровища идете искать? Возьмете меня с собою?

Мужики прямо опешили, да и я тоже не ожидала такой прямоты да простоты. Кладжо, вижу, все это еще меньше понравилось, его вообще теперь от карлов передергивает, вижу – он уже к мечу тянется, так что пришлось брать дело в свои руки, пока Инджа этот лопочет что-то, как пойманный с поличным: «Да что… да мы… да с чего ты взял…»

 — Нет, мастер, — говорю. — Да простит меня почтенный карл за то, что неведомо мне его вади и его гора, да пребудет утроба его полной, а пища – сытной, да продлится род его….

Тут я остановилась – после такого начала любой карл, если он не последний изгнанник, должен надуться и начать излагать свою родословную, да к какому он горному вади принадлежит, и так далее – но этот молчит себе, только глазками смотрит, так что пришлось мне договорить:

 — Скорблю я, но не одну стезю на нынешний год проложил нам Хранитель Путей, и отряд наш невелик, но полон и совершенен, дурным знаком будет для нас умножать число попутчиков.

Все это я наполовину на горном наречии, наполовину по-нашему. Вижу, Инджа прислушивается и кивает – видать, понял; староста не понял, но тоже кивает, вид делает, а мальчишка разинул рот и только глазами хлопает. Карл же отповедь выслушал, кивнул, развернулся и вприпрыжку прочь пошел. Тут парень (Джою, кажется, его звать) как гаркнет ему вдогонку: «Ты куда! Там трясина, так тебя перетак!» Но карл даже не обернулся, идет дальше – видать, куда получше этого облома болото знает. Вижу, Кладжо мне подмигивает: ясно, гиджиригарский изгнанник, потому и не назвался, и к людям вяжется. Живет, небось, тут уж много лет. А болото такому не страшно – он твердую землю лучше цапли чует и в топь ноги не поставит…

Ну, двинулись мы дальше. Карла больше так и не видели – видать, отвадила я его; может, он меня саму за гиджиригарскую согладатайшу наемную принял. Через полчаса, как солнце уже совсем к окоему подошло, а мы до камня какого-то здорового добрались, Гудурро говорит:

 — Ну, мастерша, вроде как пришли. Точнее мы сами указать не можем, а рассказывают, что тут. Посмотри колдовским оком да начинай вызывать клад из земли.

 — Ты мне, — отвечаю, — не приказывай. Привяжи лошадей, чтоб, испугавшись, не сбежали, и помолчи. Я свое дело знаю.

Ну, он покраснел, запыхтел – но заткнулся; Инджа даже фыркнул – видать, не часто их старосте укорот давали. Я сажусь, развожу костерок, достаю тряпицу с солью да другую с дибульским порошком и начинаю бормотать, на заднице вокруг себя поворачиваясь. На самом-то деле, понятно, я чары распознавать или жбан искать и не думала – и не учила я таких заклятий на нынешний-то день. Встаю, говорю:

 — Слушайте во все уши и не перепутайте потом. Серебро, вижу я, вон там – и пальцем показала, — только ушло глубоко в землю, на полверсты. Вы отойдите к тем кустам, а я его выманивать буду. Если сторож очухается, Тагр, бери его на себя и делай все, как в тот раз.

 — Не учи, — отвечает Кладжо, — знаю.

 — А вы, — продолжаю, — не суйтесь и не бегите, и присмотрите, чтоб лошади не сорвались. Как подведу я серебро на сажень или меньше к ветру, и если Тагр к тому времени удержит сторожа – я дам вам отмашку, ройте. Только, главное, молчком – не спугните клад-то! Кто рот откроет – тот все дело и погубит. Ясно?

Они кивают, мол, поняли, и отходят, куда сказала. Я сажусь снова, сыплю в костер соль – желтым пыхнуло, дибульскую гадость – зеленым полыхнуло, и начинаю голосить невесть что, наполовину по-карличьи, наполовину по-змийски. Кладжо стоит, весь напрягся, меч в руке, рожа зверская. Постепенно я с чушью кончаю, гляжу на мужиков – смотрят во все глаза на указанное место, бледные, жадность так волнами и ходит. Тогда сосредоточилась я, перешла на дибульский и начала наваждение ткать. Дело это, скажу вам, непростое, особенно когда надо чтоб и видно и слышно было – хорошо еще, покойнику этому, по словам местных, горло перерезали, и членораздельной речи от него не требовалось. Обойдутся. А плохо – то, что при такой чаре сама не знаешь точно, что кому из зрителей привидится: каждому – его представление о мертвом страже. Колдую-то я на них. Ну, и сама иногда кое-что увидишь – чародейство вещь сильная, может, ученые кудесники да жрецы и понимают, как оно работает, а шарлатанке вроде меня просто нужно быть ко всему готовой.

Не сразу заладилось – то ли сосредоточиться не получалось, то ли еще что-то мешало – не люблю болота! Но под конец, вижу, отпрянули мужички подальше, и Кладжо на шаг отступил, а потом взялся мечом отмахиваться, только как-то чудно, запинаясь; и лошади бьются. Ну, и сама увидала свое же наваждение, только невнятно: я на самой большой дальности от себя его наводила, ну, и вижу как ночью на таком расстоянии видишь. Вроде темный такой мужик руками машет, а получилось ли горло перерезанное – не разберу. Здоровый, однако, что твой хоб; ну, я уж уменьшать не стала, зато добавила пыхтения и невнятного воя. Кладжо оправился, рубит со свистом, клинок через наваждение, понятно, проходит, раны я уж делать не стала толком. Вдруг вижу – падает мой Кладжо, видать, споткнулся о каменюку эту; тут я сбилась, наваждение уронила, оно рассыпаться начало. Но поселянам и того хватило, что герой их наемный упал – Джа заорал, и все трое как дунут через кусты, только захрустело. А Кладжо не подымается. Я подошла к нему – лежит в грязи, меч выронил, но дышит, ран нет, головой о валун тоже вроде не стукнулся – видать, слишком сильное я наваждение завернула, и привиделось ему что-то, чего он сам испугался. Из прошлого, видать: то ли змейский агианг, то ли королевский сыщик, то ли что-то, чего я о нем и не знаю…

Подтащила я его волоком к костерку, сама лошадей отошла проверить – едва не сорвались, а вернулась – Кладжо уже сидит, спрашивает: «Меч мой где?» Ну, сходила я за его мечом, принесла, спрашиваю, что стряслось.

 — Предупреждать надо, — мрачно бурчит Кладжо. – Ты ж говорила, зарезанного показывать будешь. А он весь обгорелый, я сперва даже не понял, где у него что на лице… одни ошметки.

Не знала я, что Кладжо пожарами напуганный; ну, теперь буду знать. Говорить ничего не стала, руками развела:

 — Как чувствуешь-то себя? Ты упал, я перепугалась…

 — Да ничего вроде, — он всеми мышцами передернул, потянулся, — живой вроде. Сам не знаю, с чего отрубился. Стар я становлюсь для таких представлений. Эти-то где?

 — Где им быть – сбежали. Надо бы и нам уходить, пока не очухались мужички.

 — Ну, — Кладжо усмехается, — они не скоро, думаю, очухаются. Я и не знал, что ты говорящих делать научилась.

 — Говорящих?

 — Так он же со мной заговорил… ну, оно… наваждение. «За деньгами моими, говорит, явились? Так не ваши они. Могли быть вашими, да все вышли. Ни вам, ни им не достанутся, — это он на местных указал, — хоть и хотят вам даться, да сами не возьмете» — и смеется. Ты вообще сама-то можешь следить за тем, что оно говорит, или это из моей головы вытягиваешь?

 — Видать, из головы, — отвечаю. – Я вообще не ожидала, что говорящая тварь получится.

 — Надо бы тебе все ж таки подучиться, — вздохнул Кладжо, подымаясь на ноги. – Угробишь ты себя когда-нибудь шарлатанством своим.

Ну тут я разозлилась – тоже мне, лиловый жрец нашелся! Но сдерживаюсь.

 — Не бойся, — говорю, — не угроблю. Поехали лучше отсюда.

 — И то верно.

Сели мы на лошадок и тронулись к королевской дороге – Кладжо путь запомнил и прикинул, как выехать пониже села, чтоб тамошних не баламутить. Я по дороге спрашиваю:

 — Ну, а еще он что говорил?

Кладжо на меня покосился этак странно, будто не привык, что я о своих же наваждениях рассказывать прошу. А как без этого работать, если сама видишь хорошо если четверть того, что другим показываешь?

 — Нет, — отвечает, — больше ничего. Только смеялся… жутко это выходит, когда человек, обгорелый насмерть, смеется… Ну, мечом я машу, все как надо. В общем, это ты молодец, что мне не вслепую с пустым воздухом драться пришлось, что ты и мне показала. Только больно уж лютый сторож у тебя вышел. Он вроде и не дрался, и не пугал – а страшен. А на чем я отрубился – не помню… сделал он что-то, но хоть убей не восстановлю, что…

 — Ну и не надо, — киваю. – Лишь бы не заблудиться.

Нельзя, конечно, так говорить. Часа два после этого кружили – хоть вроде и недалеко, и перелески я вечером запомнила. Ну, да темно еще, и положилась я на Кладжо, который дорогу примечал, а у него, видать, моим наваждением все из памяти повыбило.

Выбрались наконец на дорогу, идем, лошади в поводу, чтоб отдохнули. Я через плечо поглядела – в селе кое-где огни горят, видать, охотники наши за кладами тоже до дому добрались. Вдруг слышу – копыта стучат, догоняет нас кто-то; Кладжо тоже насторожился, лошадь с дороги свел, за рукоять меча взялся. Гляжу – скачет какой-то толстяк на лошади охлюпкой; присмотрелась – он самый, Инджа с заезжего двора!

 — Стойте! – кричит. – Стойте! Серебро, серебро отдайте!

Я ему спокойно так отвечаю:

 — Какое серебро, мил-человек? В земле ваше серебро, обратно на полверсты ушло. Кто ж вашему парню велел орать? Спугнули вы клад-то!

 — Это ты мне голову не морочь! – говорит Инджа, остановив лошадь. – Я понял, я все понял! Вы для того все и затеяли, чтоб нас спугнуть, а самим сокровище Рамиджино вырыть! Ладно, — тут он полюбезнее стал, — я сам виноват, что сдурил да сбежал. Я не за так деньги-то с вас получить хочу. Вы мне половину отсыпьте, а я вам расскажу, что Гудурро затеял.

Ну, понятно, что какой-то подлости от них ждать следовало. Я тем временем на лошадь залезаю, Кладжо уже в седле.

 — Нет у нас серебра, — говорит, — хочешь верь, хочешь нет. Не выдал его Рамиджи, — тряхнул поводом, и поехали мы.

Тут-то, видать, Инджа и понял, что надули его даже больше, чем он думал. Ну, и осерчал.

 — Стоять! – кричит начальничьим голосом. — Именем государя Джамбаджи – стоять!

Это он, конечно, очень зря. Откуда ж ему знать, как Кладжо к его государю относится – Кладжо, который злополучного короля Таннара сам в изгнание часть пути провожал… Ощерился, меч наголо, я кричу, он не слушает, сам орет:

 — Так-то и так-то я твоего Джамбаджи Побратима, и еще вот так! И тебя, прихвостень самозванцев, туда же!

Да как рубанет – хорошо, я за локоть его ухватила, да не удержала – плашмя, а ударил. Гостинник взвизгнул, с лошади скатился, лошадь через него перескочила и понеслась куда-то – в село, видать. Я ору:

 — Оставь его, Кла… то бишь Тагр! Только нам тут в крови мараться не хватало!

Ну, Кладжо на него лошадью наезжает, тот в кусты ползет, я твержу, что уходим, мол. Он охолонул, меч в ножны спрятал – и уж как понеслись мы… С дороги свернули, и вовремя: лошадь я свою, видать, загнала, упала она – еле я с нее скатиться успела. Но к утру мы уж далеко были от тракта. И рассказывать гадко, как добирались до побережья – потом я узнала, на нас чуть не большую облаву устроили, да со следа сбились. Ну, этим ли поселянам сиволапым нас ловить? Лошадь только жалко – бросить пришлось, и серебро, что мы с Инджи получили, почти все отдать за укрытие на хуторе одном. Но там мужик честный попался, деньги взял, но нас не выдал. Только к преполовенью Воителева месяца  добрались до Диневана, там дух перевели.

В общем, неудачный вышел поход на Дибульские горы. Всей прибыли – лошадь да порошок от клопов… Говорила я Кладжо – дохлое дело так далеко от моря уходить!

 

3.

На болоте темно, молодой месяц еле светит, а карл идет вприпрыжку по кочкам, словно пляшет. Дошел до валуна, зыркнул на костер догоревший светлыми глазками, вздохнул. Подпрыгнул в последний раз, перескочил через камень – и рассыпался серебряным дождиком, монетками, колечками да слитками. И ушли они в грязь да в землю, как капли воды в песок – ни одной серебряшечки наверху не осталось…  

 
Чародей из города

 

У нас в Динбери никогда не было чародеев.

Дело не в том, что мы – какое-то захолустье. Замок господина Харранды, конечно, деревянный, но достаточно просторный, чтобы весь посад мог там укрыться от нападения разбойников, а больше на нас уже с самой чумы никто, слава богам, не нападал. Да и разбойники, какие есть, посадских не трогали, они больше по части проезжих, кто побогаче. И башня в замке из обожженного кирпича. И храмы у нас есть, целых два – Кормильца и Творца, со жрецами, и кузницы господская и посадская, и рынок, пусть небольшой. Если бы не чума, может, мы бы даже городом уже стали настоящим. Ну, и если бы господин Харранда больше дома жил, а не в столице, и к нему бы всякие господа ездили. Ну, мне-то, как управляющему, может, и кстати, что он в столице живет – деньги и припасы ему посылаем, а сам он ни во что не вмешивается, а со старой госпожою договориться всегда можно, она дама понимающая. Бролго наша старуха, может, ведьмой и слывет, но все, кто посмышленей, видят: в травах она разбирается, а чтоб чудеса творить – так это ни-ни. И прекрасно обходились без чародеев. Они в больших городах, может, и нужны, а нам без надобности.

А этот взял и приехал. Утром я вернулся с поля, а мне и говорят: «Уважаемый Дойтри, тут какой-то южанин к госпоже хочет, час назад прибыл, говорит, что кудесник». Я отвечаю: «Ну, сам понимаешь, госпожу тревожить из-за неизвестно пока чего незачем, она дама немолодая, пришли-ка его через полчасика ко мне». Переоделся, принял вид грозный – мало ли какой шарлатан желает втереться к госпоже… Но принял для начала со всем уважением: «Приветствую, говорю, я Дойтри Динбериджи, управляющий благородного Харранды господина Динбери. Извольте изложить мне, по какому вы делу к госпоже Таналли?»

А сам смотрю на этого приезжего: точно, южанин, и в моих годах где-то, на пятом десятке. На чародея не слишком похож – ни лилового балахона, ни ученой сони за пазухой вроде не шевелится, ни седой бороды до пояса, ни посоха резного, ни побрякушек из змеиного рога. Тощий, в кафтане хорошем, этаком рыжеватом, в теплой шапке барашковой (среди лета-то!), бородка узкая, темная, на поясе сума, и он в ней роется. «Вы, говорю, заговоренных оберегов нам не предлагайте – не надобно», а он улыбается, достает бумагу и мне под нос: «Я – мастер Лиррагго из Ви-Умбина, обучен в Училище Премудрой, вот свидетельство мое». Ну, я глянул – печать большая, лиловая, и бумага вроде как впрямь от храма Премудрой Ткачихи. «Ну и что с того?» - спрашиваю, а он опять в суме роется: «А вот, мол, письмо он благородного Харранды Динбери к матушке его. Дело в том, уважаемый, что благородный Харранда пригласил меня у него до поры пожить и передает мне какой-то дом на вашем посаде». Я спрашиваю: «И до какой поры?» - а сам в письмо смотрю: печать и впрямь барина, и вроде как написано то самое, о чем этот Лиррагго говорит, но читаю я непроворно. А он только плечами дернул: «Ну, это уж как сложится, но до приезда господина Динбери уж точно. Он, похоже, будущей весной собирается навестить родной замок».

Ну, что ж, думаю, почему бы и нет, у нас тут все в порядке, приедет благородный господин – рады будем. А этот-то ему зачем? Но сам тем временем бумагу смотрю и вижу: благородный Харранда этому кудеснику дает на вселение дом Микарры. И очень мало, скажу я вам, меня это порадовало.

Микарра-то, само собой, возражать бы не стал, даже если б и захотел. Жил он у нас на посаде тридцать лет тихим бобылем, поле, огород, плотничал маленько, а три года назад пришла на него беда – загрыз свою же корову и ушел в Синий лес. Ну, бывает – покусал его кто, видать. Госпожа тогда переполошилась, благородному Харранде послала весточку, жрецов на ноги подняла. Господин приехал, устроили было облаву, но Микарра не попался. Джа-охотник вроде как его потом видел: чистый, говорит, волк получился из Карры, я б его и не признал, кабы он при мне не перекинулся. Стоит голый весь, заросший, и говорит: «Ты, кум, не тревожься, раз уж такая беда со мной стряслась, и на посад да на хутора не сунусь, успокой там кто есть, мне дичины и в лесу хватит. Налле скажи, что так вышло, ничего я не мог поделать. А барин пусть меня не ловит, потому как все равно ваши стрелы да рогатины меня теперь не возьмут – вот хоть ножом полосни!» Джа, понятно, ножом кума не полоснул, потолковал и вернулся к себе на хутор в мокрых портках, а потом все досточтимому Кормильцеву рассказал, а жрец уж барыне сказал: раз, мол, оборотень у нас разумный и смиренный, так лучше его не злить, пока сам не злобствует. Ну, облав больше и не было, а поле Микаррино, конечно, господин другим мужичкам сдал, потому как платить за землю Карра теперь ну никак не мог. Ну, барин уехал в столицу службу свою нести да по тамошним дамам невесту себе присматривать, а в дом Каррин я сам уж Талле подселил, младшего брата зятя моего – он тоже по плотницкому делу, а от кары весь снаряд остался. А теперь, значит, этого Лиррагго барин решил там поселить – господину-то Харранде и невдомек, что Тале за это время женился и дите у него. Ну, думаю, посмотрим.

«Что ж, - говорю, - мастер, с бумагами у вас вроде все честь по чести, барской воле мы не препятствуем. С госпожою вы попозже повидаетесь, она у нас после дневной еды почивать изволит, а пока давайте мы с вами потолкуем. Вы, коли не секрет, в наших землях чем промышлять собираетесь? В смысле о том, чтоб вас с барского подворья снабжать, тут не написано, а если ремеслом своим кормиться желаете, то должен сказать, что у нас в Динбери чародеев никогда не было, и едва ли большой спрос будет». Он опять улыбается и говорит: «Я не то чтобы без средств на здешние хлеба прибыл, уважаемый, еду и что мне нужно будет прикуплю на вашем посаде или в замке за серебро». – Это, отвечаю, дело доброе». – «Что же до замыслов моих, - продолжает он и все с ухмылочкой, - то любопытствую я по поводу кое-каких трав, в здешних краях произрастающих, а также желаю в тишине и покое заняться научными изысканиями во славу Премудрой, не отвлекаясь на городскую суету». – «Что ж, - говорю, - Премудрой Ткачихе угодить – дело любезное, только вот на посаде у нас, где дом-то вам посуленный стоит, шумновато бывает, и кузница через двор оттуда грохочет. Опять же не хотелось бы пожара, ежели вы огненные снаряды метать станете. Так может, лучше с госпожою-то сразу потолковать о хуторе Ладжи? Место тихое, уединенное, постройки в хорошем состоянии, а что не по нраву придется, так там вы чудесами волшебными подлатаете либо переделаете…»

Но Лиррагго только головою мотает: «Огненных снарядов, уважаемый, можете не опасаться – разве бы предоставил мне благородный Харранда дом на посаде, коли бы я боевым чародейством собирался заниматься?» Ну, думаю, плохо ты барина нашего знаешь – он бы и не задумался о том, что ты ему сулишь, а что впрямь делать станешь. «Что же до хутора, - продолжает кудесник, - то это для меня, боюсь, окажется чрезмерно резкою переменой после столицы; к тому же к кузнецы вашему, очень кстати, у меня могут найтись кое-какие заказы». – «Что ж, - отвечаю, - пусть так, ежели госпожа Таналли скажет, придется вас на посад селить». – «В дом некоего Микарры», - въедливо так уточняет чародей и на письмо кивает. Ну, думаю, Талле, не повезло тебе…

Так все и вышло. Госпожа Лирраггу выслушала, письмо прочла и велела послить его, где сынок распорядился. А поскольку, по чести сказать, Талле за двор Микаррин господину ничего не платил, то взывать к барыниной милости, чтоб дите пожалела, я не счел уместным, и пришлось Талле к брату (и к дочке моей) перебираться – хоть и нельзя сказать, чтоб там шибко просторно было. Но эта беда еще только началом была…

 

Лиррагго с собою три здоровых сундука привез со всяким добром, а больше ничего. Ну и в доме, понятно, одни лавки, к стене прибитые, нашел да ту рухлядь, что Талле и с собою брать не стал, потому как у дочки моей и без того тесно. Так что пришлось чародею утварь новую заводить – кое-что у Талле же и заказал, и это, по-моему, справедливо. Но больше всего он заказывал у кузнеца и у гончара – банки глиняные, бутыли, жаровню, прутья какие-то железные. Платил и впрямь серебром, только кузнец мне вот что сказал: «Не по душе мне все это, уважаемый Дойтри. Платит он честно, спору нет, но такого я еще ни для кого за двадцать лет не ковал, и ума не приложу, на кой такие штуки понадобиться могут. А еще он у меня цепь заказал – точно как старый барин, и это мне тоже не по душе». Мне, понятное дело, это тоже не понравилось, хоть я-то, конечно, у старого господина Динбери на той цепи не сидел, не раб все-таки и не преступник какой.

Понятно, с хозяйством Лиррагго совсем один не управился бы, хотя и хозяйством это назвать нельзя – и коровы-то не завел. Хотел он нанять кого на посаде или на хуторах, да никто к нему не шел, так что нанялась в конце концов только Налле. Она вообще-то баба неплохая, и собой видная, но с тех пор, как Микарра, ее бывший вроде как жених, в Синий лес ушел, маленько умом повредилась. Но никому вреда не причиняла, спокойная, только растяпа. Ну, и страшновато с нею иногда бывает, как она сквозь тебя смотрит, так что к ней никто и не вязался. Думается мне, она и нанялась-то не к чародею в прислуги, а к Каре в дом.
Лиррагго и впрямь ходил на луг да на опушку, травки какие-то и корешки собирал и варил – воняло бы из дома здорово, если бы чад из кузницы не перебивал. Но вел себя любезно, даже приветливо. Кое-кто из баб к нему погадать ходил – он сперва отказывал, потом цену заламывал несусветную, но после, похоже, кое-кому что-то да напророчил, и вроде как иногда сбывалось.

 

И вот на исходе лета вызывает меня госпожа Таналли, а у нее сидит чародей. «Здравствуй, Дойтри, - госпожа говорит, - и как у нас с урожаем?» Я отвечаю, а сам думаю: с чего бы это госпоже меня по хозяйству расспрашивать, да еще при кудеснике? никогда она после смерти старого барина в это не входила, во всем мне доверяла. Или решила, что чародей этот в слове ложь распознавать умеет, как досточтимые жрецы Судии Праведного? Но такого я о чародеях никогда не слыхал. Однако отвечаю как при Судьином жреце, на всякий случай – мало ли что. А барыня вроде бы и слушает вполуха, и на Лиррагу не смотрит. Потом прервала меня ручкой махнувши и говорит: «Тут вот мастер Лиррагго кое-что спросить у тебя хотел». – «Ну, отвечаю, почему не спросить, хотя, думается мне, меня мастер и на посаде нашел бы, госпожа моя». Но госпожа только плечиками колыхнула (она у нас дама видная, так что выглядит это вроде как землетрясение), а чародей и спрашивает: «Скажите, Дойтри, а кто в моем доме прежде жил?»

Очень мне этот вопрос не понравился, зато стало понятно, почему он в замке об этом при благородной Таналли спрашивать решил. «Что ж, говорю, дом этот, который, правду сказать, не ваш, а барский, нанимал прежде много лет некий Микарра, плотничал. А после Микарры только временно там селились, вроде как в гостях, посадские да гости их, кому у родни ночевать тесно было». Сам же думаю: «Ну, и если ты, сукин сын, сейчас до госпожи насчет Талле доносить станешь, так увидишь, кого здесь больше ценят, южного Приблуду, пусть и с грамотами, или первую опору всего Динбери». Но Лиррагго тоже, видать, это смекнул, и о другом речь завел: «А верно ли, что этот Микарра сделался оборотнем?» Я киваю: тут уж скрывать нечего. «Но он, говорю, оборотень не вредный и урона имению не наносил». – «А не знаете ли вы, Дойтри, как это с ним приключилось? Прокляли, или зверь его цапнул, и еще что-то произошло? Здесь у меня любопытство исключительно научное». Ну, кому ж не любопытно про оборотней поговорить – да не с чужими. «Нет, мастер, - говорю, - не знаю. Я его и не видал потом». – «А не скажете ли вы, Дойтри, этот Микарра, как перекинулся, так сразу в лес ушел или еще на посаде сколько-то жил? Потому как ежели бы второе, то должен был бы в доме хоть клочок шерсти, хоть пара волосков остаться». Это он, значит, к тому, что Таллина жена неряха и в доме не убирала. «Не ведаю, - говорю, - но думается мне, что уж если бы он на посаде перекидывался, я об этом не знать никак бы не мог».

Ну, он еще поспрашивал про Кару и успокоился. И госпожа тоже про Талле молчок. Но я этот разговор запомнил. Как-то, неделю спустя, спрашиваю у барыни: «Я, мол, понимаю, что дело то не мое, но не писал ли благородный Харранда, а для чего он чародея-то позвал?» Госпожа же загадочную мину состроила, как всегда, когда сама не знает, и отвечает: «Ну, Дойтри, здесь у него соображения ученые, нам не понять. Но сдается мне, что Харри нуждается в покровительстве храма Премудрой по службе своей, а никакой храм даром не покровительствует. Дал, видать, обет кудесника обиходить, ибо кудесники премудрой угодны». – «Может, - говорю, - и так оно, благородная госпожа, только вот не соображу я: зачем княжьему дружиннику, да еще не в Ви-Умбине, где Предстоятель Премудрого храма сидит, а у нас, такое покровительство?»
Тут госпожа сморщилась и захихикала лукаво: «Знаю я, Дойтри, что ты человек верный и болтать не станешь. Думается мне, что будет у нас скоро кроме меня еще и молоденькая барынька из ученых». – «Ну, нам-то, госпожа, - отвечаю, - и с вами лучше некуда, однако кони благородный Харранда жениться собрался, так оно и нельзя сказать, чтобы рано. Только вот говорят люди, что женитьба по привороту – дело не самое ладное». – «Глуп ты, Дойтри, хоть и верен, - говорит госпожа, а сама даже разрумянилась, - тут приворот, если хочешь знать, и вовсе не при чем, ибо мастер Лиррагго этот по другой части кудесник – он одно в другое преобразовывает. Здесь не приворот важен, думается мне, а связи!» - и пальчик свой розовый значимо так в потолок уставила.

Ну, я смолчал, а сам соображаю: попался барин! Ежели убедил его чародей, что, мол, я могу глину в серебро преобразовывать, благородный Харранда этому не мог не поверить, потому как очень хочется: жизнь в столице дорогая, а имение невелико. Только вот не бывает такого, это мне наш досточтимый, который Творцу служит, давно уж разъяснил: шарлатанство это. Ну, не мне барина за легковерие корить, а все равно нехорошо получается. Особенно если тут не одно легковерие, но и колдовство.

 

Попробовал я как-то Налле об этом чародее побольше расспросить – она-то с ним больше всех видится. Но толку было немного: она, конечно, баба хорошая, но не то чтоб сильно умная. «Хозяин он, говорит, добрый, ласковый, все зелья варит, и участлив – в любой печали утешить может хорошим словом. Я с ним, так уж вышло, о Карре толковала, так он мне о превращениях много что поведал. Может, получается, Карра и не оборотень вовсе, а только заклятие на нем, и тогда это можно снять и он опять человеком будет. Как вы полагаете, уважаемый Дойтри, может, и впрямь так?» - «Ох, говорю, Налле, и какую же благодарность он с тебя за тот посул спросил?» Тут она вся покраснела, так что я сразу смекнул – какую, но говорит: «Да что вы, уважаемый Дойтри, мастер Лиррагго говорит – если он и расколдует Карру, то задаром, то бишь ради одной науки и Премудрой». – «Ладно, - говорю, - не мое это дело за подолом твоим следить, только и ты, Налле, запомни: даром скорее жрец что сделает, но уж никак не кудесник!» А сам думаю: ну так что ж, может, оно и не так скверно, что ж бабе одной пропадать. Лиррагго этот чародей богатый, по всему видно – на всем покупном живет, может, и отсыпет Налле сколько-то монеток, коли дите народится. А нет – так сама дура. Но жалко все же ее, потому как чужак, и дитяти, коли будет оно, это поминать станут.

 

А худшее через несколько дней вышло. Жена моя говорит мне: «Слушай, Дойтри, потолковал бы ты с малым – не по душе мне, что он к кудеснику повадился бегать». – Я так и сел: «Как – к кудеснику?» - «Да уж с месяц, - жена говорит, - кабы ты дома побольше бывал, сам бы заметил». – «Сколько мне дома бывать, когда картошку копают барскую, мне видней, - говорю, - а малого давай сюда!»
Ну, меньшой мой подходит – не трусит, я с ним всегда добр был. «Послушай, Тако, - спрашиваю, - мать говорит, ты теперь к чародею с Юга часто ходишь?» - Он кивает: «Да, мол, батюшка, у него любопытно». – «И что же, сынок, ты у него такого любопытного нашел?» Гляжу, Тако затараторил, а сам даже разрумянился: «А у мастера Лиррагго всякие снадобья есть, потому что он о травах все знает, и серебряные идольцы разных зверей, и книги здоровенные с черченными картинками, где люди в медведей и лошадей перекидываются, и сам он любезный такой и на вопросы отвечает всегда, если спросить!» Ну, думаю, эту повадку я знаю, если хочешь дитя привадить, говори с ним, как со взрослым и разумным, оно и не задумается, зачем приваживают. А насчет оборотней, так того я и ждал…

А Тако дальше такое выпалил, что я бы сел, кабы не сидел уже: «И еще мастер Лиррагго говорит, что я сам грамотный и к чародейству способный и можно устроить, чтобы я в город Ви-Умбин поехал на кудесника учиться, и ты не думай, даже без денег, он похлопочет, если надо!» Тут уж мне совсем скверно сделалось. Мы, конечно, вдали от больших столиц живем, но и тут известно, что значит, когда чародей, или правовед, или лекарь какой этакому славному парнишке говорит: «Буду тебя учить, денег не надо, а жить будешь у меня, и мы с тобой прекрасно поладим!» Известно-то известно, но, видно, Тако-то в свои двенадцать еще того не соображает. Так что ему я только сказал: «Ну, это еще обдумать надо, а ты пока к мастеру пореже ходи, потому как у матери для тебя работа есть, а что ты грамотный, так зимою мне твоя помощь в барской управе понадобится, потому что сам знаешь, старший твой братец малый дюжий, а с тростинкой писчей не слишком ладит». Ну что с парнишки взять, не объяснять же ему сразу, в чем дело?

На другой день направился я в Микаррин дом. Вижу, и впрямь там много что переменил чародей – сундуки, утварь новая, печка переложена, на ней медные горшки заковыристые стоят, на сундуках книги, не меньше пяти, под балкой травы сушатся пучками. Сам Лиррагго встречает меня без кафтана, в рубахе, как только большому боярину или, напротив, простому мужику пристойно гостя встречать, и говорит: «Здравствуйте, уважаемый Дойтри, очень удачно вы сейчас пожаловали. Налли за едою пошла, скоро будет, а я бы вас как раз без нее хотел спросить – о бывшем здешнем хозяине. Вот все здесь толкуют о нем, как об оборотне, и все ж никто не припомнит, чтоб его какой-либо зверь укусил, тем паче волк порвал, о том бы знали. И сдается мне, Дойтри, что и не оборотень он вовсе, а превращенец, то есть не по природе оборачивается, а по воле своей либо чужой. Неуправляемое чародейство, как это порой без должного обучения бывает. Вы не знаете, его, когда облаву господин Динбери устраивал, незаговоренное оружие брало?» Я смекаю, что он насчет обучения на Тако намекает, пугает вроде, но сдерживаюсь и учтиво так отвечаю: «Этого я, мастер, знать не знаю, потому как сам его не видел обернувшимся, о чем уже и толковал, а в облаву его охотники не нашли. Что же до обученных да необученных, вы мне голову не морочьте, а от парнишки моего отстаньте, Семерыми богами по-хорошему прошу!» Он даже вроде удивился: «Да разве ж я к вашему мальчику пристаю? Он сам ко мне приходит, - (ну конечно, так все страмцы говорят!) – и должен сказать вам, уважаемый Дойтри, что замечаю я в Тако недюжинные способности к науке, возможно, и к чародейству…»

Ну, думаю, тут ты меня не надуешь, не такие мы темные! «Так ведь слышал я, мастер, - отвечаю, - от досточтимого жреца, что во всех людей, да и в кое-какие иные племена, Премудрая Ткачиха в годы оны равный дар к чародейству вложила в милости своей – ну, кроме уж полных слабоумцев. Так что способности, они у всех есть, что у Тако, что у других ребят, что у нас с вами, и не повод это парню он дома отрываться. Он, конечно, смышленый, но смышленые и тут не лишни, может, он еще на мое место в управляющие выйдет безо всяких городских ученостей». – «Жрец, конечно, прав, - Лиррагго кивает, словно птица носом клюет, - но вот вы его, боюсь, недопоняли, уважаемый. Способности к обучению да и к чародейству, действительно, всем Премудрою розданы. Но не у всех равный дар к развитию оных способностей, равно как и к обузданию их – а чародейское обучение, Дойтри, это на треть, ежели не больше, наука самообуздания. И вот этот-то дар я в сыне вашем приметил. Конечно, то, что вы о службе его будущей в Динбери говорите, это понять можно, но уверяю вас, под достойным руководством Тако может достигнуть куда большего. Он мальчик, как мне представляется, не только одаренный, но и усердный, и после обучения и некоторого воспитания сможет в столице немалого успеха достичь на ученом поприще! Более того, способности его представляются мне столь примечательными, что вопрос оплаты обучения, каковой вас, похоже, беспокоит, может оказаться снят сам собою, поскольку я готов взять на себя ходатайство…»

Тут уж я не стерпел, взял его за грудки и говорю: «Слушайте, мастер, и запоминайте! Воспитать Тако уж как-нибудь мы с матерью и сами воспитаем, без вашего доброхотства, а в столицу он не поедет, тем паче с вами или к сотоварищам вашим. А ежели увижу я, что он еще к тебе бегает – его-то выпорю по недомыслию его, а тебя, страмца и приворотчика…» И тут чувствую я, что цепенею – не то что руки-ноги не движутся, а и язык как замерз, и даже глаза не ворочаются. Слышал я прежде, что колдуны такое могут, но говорили, что им для того нужно заклятие спеть, руками помахать – а тут я ничего такого не заметил и не расслышал, может, со зла. А Лиррагго, морщась, рубаху свою из моих пальцев застывших с трудом вытягивает и в сторонку отходит; помолчал, отворотясь, а потом и говорит: «Это вы, Дойтри, неправы трижды. Во-первых, потому, что приворотом я не занимаюсь, равно как и к страмству не склонен, и в том, родительскую вашу тревогу понимая, мог бы вам пред лицом Семерых поклясться. Во-вторых – потому что Тако вашему и впрямь очень и очень стоит учиться, и я бы даже сказал, что грешно перед Премудрой тому препятствовать. А в-третьих, Дойтри – потому что вы забываетесь и слишком уж чванитесь должностью своей при господине Динбери, а она от всего на свете оградить не может. Столкнись вы не со столь кротким преобразователем, как я, бегали бы уже в лесу вместе с этим, Микаррой, на четырех ногах…» И тут дверь отворяется и Налле входит – чуть корзину не уронила, увидевши меня в таком-то положении. Надо признать, чародей, как повернулся и увидал ее, рукой повел, и оцепенение с меня сошло, но по глазам Наллиным выкаченным ясно было, что она все видела. А Лиррагго продолжает: «Так что запомните это, Дойтри. Что же до сына вашего, то, повторяю, я его не привораживаю и не заманиваю – пусть сам решает». Я красный весь стою от позора и от ярости и чую: еще пару слов он скажет, и я почище Микарры ему в глотку вцеплюсь, а потом хоть и на всех четырех уйду… Но сдержался, развернулся, Налле отодвинул и вышел.

Домой не пошел, а отправился на опушку, чтоб пройти и успокоиться, ибо не подобает мужикам и посадским меня в таком виде встречать. До вечера побродил, и успокоился – я человек отходчивый, да и сообразил, как дальше быть. И направился опять же не сразу домой, а сперва к охотнику Дже, потолковал с ним насчет кума. Домой вернулся – Тако уж спал, жена спрашивает: «Что с тобою?» - видно, что-то таки заметно было, но по всему видно, что Налле пока по всему посаду новостей не разнесла. «Ничего, - говорю, - только думаю я, что Тако нам лучше к брату твоему отправить пока. И с картошкой пособит, и сам целее будет. Уж лучше месяц на хуторе ему пожить, чем если он потом на годы в город сбежит». – «Это верно», - она отвечает – жена у меня женщина умная, хоть и видно, что не хочется ей младшего-то отсылать…

На следующее утро поймал я на базаре Налли, потолковал с ней немного. Не грозил, упаси Семеро – ласково говорил. Она не прикидывалась, что не поняла, в чем вчера дело было – да я бы и не поверил, но, говорит, сама боится хозяина, хоть он вроде и не злой. «А только, мол, уважаемый Дойтри, вы ж сами знаете – эти южане не сейчас, так после к девушке все ж полезут, чтоб ни говорили. Я б и готова, коли он Карру выручит, да вот тетка Бролго говорит, что чародеи такие зелья пьют, что родиться может невесть что, хуже чем от самого горького пьяницы». – «Это верно, - отвечаю, - тут тебе лучше поосторожней быть. А что до Микарры да до зелий, то ты бы не особо на того Лирраггу полагалась – он уж чуть не три месяца тебе в уши дует, что поможет, а никто его в Синей балке не видал». – «Не видать-то не видали вроде как, уважаемый, - говорит Налле, глазами хлопая, - а зачем ему туда?» - «А затем, что даже я, уж на что мало в травах разбираюсь, а знаю, что в Синей балке только у нас волчерылка и растет. Может, конечно, по меркам столичным это все бредни, да только не слыхал я, чтобы тот, кто перекидываться в зверя начал, мог за собою следить и зверство в себе умалять, чтоб не перекинуться когда не надо, без волчерылки. Но эти ученые ви-умбинские, небось, иначе сдерживать приучены, так что ты ему лучше о том не говори. Он, небось, и слова-то такого не знает – волчерылка».

И ухожу. В тот же день барыня наша, госпожа Таналли, меня спрашивает: «Послушай, Дойтри, тут мастер Лиррагго со мною толковал… насчет парнишки твоего. Говорит, большие у него способности, и можно его в столичное училище пристроить. Я ему пока ничего не сказала, но думаю, что было бы то неплохо: уж лучше пусть у благородного Харранды, сына моего, свой кудесник будет, чем южан приваживать – нет у меня к ним большого доверия. К тому же Лиррагго этот толкует, что и серебра за это выкладывать не придется – разве что на дорогу, а в Ви-Умбине у него все наставники знакомые. Я пока ни да ни нет ему, родом не вышел, чтоб я ему сразу отвечала, да и без того, чтоб тебя известить, нечестно вышло бы, но ты подумай. Я так считаю, кстати это будет для Динбери». Ну, я что? Подумаю, говорю, госпожа, спасибо за милость . Поклонился, вышел – и ясно мне, что тянуть больше нельзя, потому как больно кудесник становится для барыни Таналли убедителен…

 

Пошел я в Синий лес, уже к вечеру, на место, что мне Джа назвал. Не то чтоб мне спокойно на сердце было, страшновато, врать не буду, да не так много у меня сыновей, и обиды прощать мне никак не пристало. Вышел, прислушался – вроде тихо все – и как гаркну трижды: «Мастер Микарра! А мастер Микарра!» (Карра, конечно, плотничал самоучкой, наш посадский плотник не порадовался бы, что я его мастером зову, да еще когда он на четырех ногах, однако же надо было уважение выказать). Никто мне не ответил, только птицы вспорхнули да в кустах что-то хрупнуло. Ну, думаю, назад идти поздно. «Недобрые, - говорю, - вести я принес, мастер Микарра. Слышал ты, небось, что поселился в твоем доме чародей с юга, все половицы обшарил – шерсть искал, Налле к себе в прислуги взял – сам понимаешь, Микарра, что это значит, она и боится его, а что сделает-то? И все выведывает, берет ли тебя заговоренное оружие – ну, мы, конечно, молчок, потому как соседи все же. А теперь, дошло до меня, надумал он в Синюю балку тут рядышком наведаться, за волчерылом-травою. Ты-то, небось, не хуже старой Бролго слыхал, кого ею травят, если настоять с заговором да мясо пропитать. Будь настороже, Карра, потому как я до сих пор тебя человеком числю Харрандиным и за тебя в ответе». Звери, они, говорят, ложь чуют – так ведь не врал я. Никакое чудище, слава семерым, мне не показалось, только слышу: вроде как заскулил кто за деревьями. Но я туда смотреть не стал от греха, поклонился, повернулся и ушел как по струне, спина вся мокрая… Темно уж было.

 

Так все и вышло, как задумал – бабы молчать не умеют, а любознательность Премудрой угодна, даже жрецы так говорят. Ушел на другое утро мастер Лиррагго за осенними травами да кореньями, пока снег не лег, и, видно, полюбопытствовал, что за травку у нас волчерылом зовут – а может, и случайно забрел в Синюю балку близ леса. Там их через день и нашли обоих. На Лирраггу смотреть, по чести сказать, никому не в радость было, госпожа наша Таналли едва чувств не лишилась, как полюбопытствовала – да я сам не видал никогда, чтобы какой зверь, пусть и волк, такое с человеком сотворил… но узнать можно было, не перепутаешь. И Микарра, бедняга, там же – в человечьем облике, весь в крови, но ран на нем не было, не поймешь, отчего и помер – может, сердце отказало. Ну, барыня, как пришла в себя, велела обоих похоронить, добро Лирраггино, по моему совету, все в столицу на Юг послала, с весточкой благородному Харранде о том, как все печально получилось – задрал зверь кудесника, да, похоже, зверь-то из бывших наших людей. О последнем, думается мне, благородный Харранда чародейскому начальству да храму Премудрой говорить не стал, он у нас барин не столь неразумный, что бы о нем ни говорили.
И никаких последствий для нас не было – видно, не до проклятий Лиррагге перед смертью было. А Налле даже напротив того – она, конечно, поубивалась, но и сама сообразила, что могло бы выйти, коли бы Карра с нею снова встретился да с собой не совладал. А потом замуж вышла, никто и не ждал, за вдового хуторянина одного – я уж потолковал с госпожою Таналли, она и приданого ей выделила, из сочувствия к горькой судьбе. Барыня, говорю, у нас добрая. Тако увидал, чем чародейство порою кончается, и поостыл к этому делу, так что и к дяде его отправлять не пришлось, не говоря уж о городе – без Лиррагги-то мне платить нечем в училище, это он знает, да и барыня серебро все ж не мерою житной меряет. Теперь мне помогает, по письменной части, потому как и читает и пишет проворней меня. Ежели Семеро не воспрепятствуют, будет после меня динберийским управляющим, помяните мое слово. Грамотный управляющий и толковый – это в имении нужней любого колдуна. Тем более что чародеев у нас в Динбери никогда не было.

 

И пока я жив – не будет.

© 2023 Мэйан. Сайт создан на Wix.com

This site was designed with the
.com
website builder. Create your website today.
Start Now